В 90-х годах прошлого века в фонд "Лютеранское наследие" обращались многие лютеранские пасторы-миссионеры, работавшие тогда на территории бывшего Совесткого Союза, с просьбами перевести и издать на русском языке их проповеди. Некоторые из подобных материалов предоставлялись уже на русском языке, - их переводили с немецкого, английского, финского и других языков добровольные помощники и друзья миссионеров. К сожалению, не все подобные переводы были выполнены профессионально, и по этой причине они не могли быть изданы в том виде, в каком их нам представляли. В результате эти произведения просто "оседали" в наших архивах на неопределенное время. Издавать их в печатном виде в те времена, когда верующим в России не хватало фундаментальных и классических богословских произведений, - катехизисов, богословских учебников, - было нецелесообразно. А публикация в Интернете в те времена еще не была так развита, как сейчас...
Однако, времена меняются. Мы по-прежнему не можем пока издать многих из наших архивных переводов в печатном виде, но зато можем предложить их нашим читателям в электронном формате, - хотя бы в этом блоге или на страницах нашего редакторского портала. Некоторые фрагменты из таких проповедей и трактатов могут представлять определенный интерес для широкого круга читателей. Например, их могут использовать студенты-семинаристы, или молодые пасторы при подготовке собственных проповедей. Возможно, чтот кому-то из простых прихожан также интересно будет это прочесть...
В качестве примера такой "проповеди из архива" мы предлагаем воскресную проповедь пастора и миссионера Готхольда Кьюнке. К сожалению, имя переводчика не сохранилось. Если эти материалы вызовут интерес у наших читателей, то мы продолжим их публикацию, и, возможно, со временем будет доступна полная версия сборника этих проповедей в электронном формате.
Воскресная проповедь (Готхольд Кьюнке)
"Однажды изгнал Он беса, который был в нем; и когда бес вышел, немой стал говорить, и народ удивился. Некоторые же из них говорили: Он изгоняет бесов силою веельзевула, князя бесовского. А другие, искушая, требовали от Него знамения с неба. Но Он, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падет. Если же и сатана разделился сам в себе, то как устоит царство его? а вы говорите, что Я силою веельзевула изгоняю бесов. Если Я силою веельзевула изгоняю бесов, то сыновья ваши чьею силою изгоняют их? Посему они будут вам судьями. Если же Я перстом Божиим изгоняю бесов, то конечно достигло до вас Царство Божие. Когда сильный с оружием охраняет свой дом, тогда в безопасности его имение; Когда же сильнейший его нападет на него и победит его, тогда возьмет все оружие его, на которое он надеялся, и разделит похищенное у него. Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает" (Лук.11:14-23).
Дорогая община!
Нас, священников, постоянно упрекают в том, что мы слишком радикальны. Мы, якобы, преднамеренно подчеркиваем какие-то свои особые полномочия для того, чтобы люди следовали за нами. А мы должны действовать более мирно и спокойно, и убеждать людей, как можно мягче; и нам не следует ставить людей перед необходимостью выбора. Это благородное желание, и оно звучит вполне разумно. А вот учитывает ли оно реалии человеческой жизни - это другой вопрос.
Вопрос в том, может ли та миссия, которая распространяет только "смиренные" идеи, иметь достаточно сил для того, чтобы преодолеть противника? Истинность этого благородного желания тем более вызывает сомнения, когда мы видим в Священном Писании, как поступает Иисус. Где бы Он ни был, Он не оставляет равнодушным ни одного человека, но ставит его перед необходимостью принимать решения. Он приносит не покой, но волнение в человеческое общество. Он обращается не столько к тем, кто с Ним и за Него, сколько к тем, кто против Него. Потому что Его миссия состоит не в том, чтобы усмирять и успокаивать, но в том чтобы принести Царство Божье.
Мы живем только раз и отнюдь не в мире гармонии, но в мире противоречий, где за души людей борются два царства. У мира материального есть не только добрый, но и злой дух. Между ними, по воле Божьей, не прекращается борьба, ведь нельзя уступить мирскому духу. А люди находятся в самой гуще этой борьбы и не могут уклониться от нее. Конечно, многие люди не хотят принимать в этом никакого участия. Так, как, например, в свое время поступали иудеи. Они видели в Иисусе бунтаря, Который отнял у них покой и воображаемое Царство Божье. Поэтому они причисляли Его к клану сатаны. Они не хотели иметь с Ним дела. Они думали, что раз уж ты однажды встретился с сатаной, значит ты готов служить ему.
Но, все же, Иисус избавил их от иллюзий. Они еще не в Царстве Божьем, как воображали себе, но Царство Божье приходит к ним через Иисуса. Люди думали, что в борьбе двух миров, в этой борьбе за человечество, они смогут сохранить "благородный" нейтралитет. Тогда Иисус сказал им правду в глаза: "Кто не со Мной, тот против Меня".
Многие христиане и в наши дни думают так, как иудеи тех дней. Они из самых добрых намерений противостоят церкви Иисуса, но все же они именно противостоят, то есть относятся к ней отчужденно, безразлично. Им можно ответить словами Иисуса: "Вы вовсе не нейтральны, а находитесь на стороне моего врага. Вы не в Божьем Царстве, а в царстве дьявола. Иначе вы бы радовались всякий раз, когда человек, благодаря Моим усилиям, вырывается из когтей дьявола. Вы думаете, что можете построить свое собственное царство, и при этом хотите быть ни за, ни против Меня. Но нет вам места в Царстве Божьем, если вы не принимаете Меня".
Дорогие друзья, ни один человек не может после встречи с Иисусом остаться таким, каким он был прежде. Либо он изменится в лучшую сторону - если уверует во Христа - либо впадает в грех, если отвергнет Его. Но в любом случае встреча с Иисусом не пройдет для человека бесследно. Хочет он того или нет. То же самое происходит и с целыми народами, и со всем человечеством. Они все должны решить - быть им за, или против Царства Божья, когда оно придет к ним.
Безусловно, иудеи - особенно фарисеи - были набожными людьми. Но набожность - это одно, а вера в Иисуса Христа - совсем другое. Набожность может быть эгоистичной и не иметь ничего общего с верой, она может даже вести человека в царство дьявола. Что же касается веры во Христа, то здесь человек больше не полагается на себя. В вере все исходит от Него. Ложная, поддельная набожность разоблачается словами и делами Иисуса. Да она и сама разоблачает себя. Не признавая Иисуса и Его деяний, сомневаясь в них, набожность демонстрирует свое истинное лицо. С ней никогда не будет построено Царство Божье.
И все же Царство Божье ширится, несмотря на позицию этих мнимых "нейтралов". Потому что Иисус действует. Он действует и сегодня. Он творит через Евангельское Слово, которое возвещается людям; в прощении грехов и в освобождении от нечистого духа. Он творит в Крещении и в Святом Причастии. И каждый раз это связано с борьбой. Поскольку Бог и дьявол не могут заключить мир между собой, мы, люди, тоже не можем надеяться на то, что без борьбы попадем из одного царства в другое. Тому есть внутренние и внешние объяснения. Тот, кто не строит Царства Божьего, препятствует его распространению. Так как в этом случае мы, люди, находимся не в сфере влияния нашего Бога, но в подчинении у дьявола.
Возрадуемся тому, что сможем освободиться, хотя и не без борьбы. Это как в медицине. Лечебное средство, которое не имеет побочных действий, не дает и желаемого эффекта. Того, кто хочет быть здоров, не остановят нежелательные побочные действия лекарства! Тот, кто хочет попасть в Царство Божье, или же хочет способствовать его распространению, не опасается волнений и толкований о людях и среди людей. Злой дух не сдается без сопротивления! Что же мы за люди, если считаем, что Царство Божье для наших душ и гражданский покой и уют мы можем иметь одновременно!
Не недооцениваем ли мы дьявола и его силу? Самая большая ошибка военачальника - недооценить своего противника. В этом случае его поражение становится неизбежным. Дьявол не потерпит вторжения в свое царство. Он не отдаст свою власть без сопротивления. Мы, люди, должны будем по настоящему отнять все это у него. И, конечно, отнимем. "Отнимем" - это важно. Ведь многие люди всерьез верят, что они могут сами избавиться от сатаны, хотя, на самом деле, это всего лишь детские игры. Они могут это "оттягивать" на некоторое время, считая чем-то само собой разумеющимся и возможным, думая, что могут совершить это в любой момент. Большое заблуждение! Огромное разочарование! Именно так и недооценивается дьявол, а силы человека переоцениваются. Мы не избавимся от дьявола, если не позволим Иисусу помочь нам. Именно Он должен осуществить решающее освобождение и без Него у нас ничего не выйдет.
Это объяснение того, что наше спасение зависит от Иисуса. Так устроено не из-за какой-то причуды Господа, но потому, что сатана имеет огромную силу, а люди слишком уязвимы перед злым врагом, и потому необходимо нам принять Сына Божьего и стать Его слугами и последователями. Он наделяет нас силой и позволяет нам выступить и дать решительный отпор злому духу. Если бы мы более внимательно следили за развитием событий в наше время, то удивились бы, видя, как часто умные люди оказываются беспомощными в ситуациях, когда нужно решительно ответить на открытые и тайные происки дьявола. Только Иисус может помочь в этом. И он это делает, слава Богу, и сегодня!
Аминь.
Высказать свое мнение о полезности и целесообразности подобных публикаций можно по форме обратной связи, либо в комментариях.
Один из весьма амбициозных проектов, начатых фондом "Лютеранское наследие" около 10 лет назад, но так и не завершенных по сей день. является монография Горация Хаммела "Слово становится плотью" (The Word Becoming Flash, by Horace D. Hummel).
Судьба этого перевода как-то не сложилась изначально: по разным причинам текст на протяжении нескольких лет передавался от переводчика к переводчику, пока не начались кризисные сокращения бюджетов всех отделений, в результате чего перевод так и не был завершен. Мы надеемся когда-нибудь все же вернуться к этому произведению, хотя очевидно, что чем больше оно лежит в архивах, тем сложнее будет процесс его восстановения, хотя бы по техническим причинам - из-за несогласованности шрифтов и несовместимости версий программного обеспечения.
Как бы там ни было, мы приводим для всех, кому интересен этот проект, крохотный фрагмент из первой главы.
ЧАСТЬ I
Введение во введение
Что такое «введение»? Вопрос может показаться излишним. «Введение» — это не только обычное слово, но и часть заглавия многих книг, посвящённых Библии.
Тем не менее, недопонимание и двусмысленность остаются. Они касаются особенно двух взаимно пересекающихся вопросов: (1) уровня исследования и (2) объёма рассматриваемой теологии.
Первый случай недопонимания относится к путанице между «введением» и простым «обзором» (или, пользуясь немецкой идиомой, Bibelkunde). Введение не исключает обзора содержания, но по преимуществу предполагает преподнесение основ библейских знаний. С другой стороны, оно, возможно, в числе своих второстепенных целей будет иметь задачу углубления или расширения этого знания. Однако в целом эту цель необходимо будет оставить для следующей стадии изучения, а именно — «экзегетики» (детального анализа текста на основе исходных языков, что не следует путать с простым анализом переводного текста).
«Введение», таким образом, занимает положение где-то между обзором Библии и экзегетикой. Недопонимание на этот счёт может быть во многом снято, если мы возродим более узкоспециальный термин «исагогика» (произошедший от греческого слова, а не от латинского) . «Исагогика» имеет дело в первую очередь с вопросами, касающимися датировки, авторства, обстоятельств и цели создания текста. Такое определение исагогики не говорит об уровне или трудности исследования, а указывает только на природу этого исследования. Оно не подразумевает также ничего особенного применительно к Библии, поскольку «исагогика» занимается изучением и постижением всей литературы человечества. Однако, из-за той важности, которую мы придаём Библии, и из-за её древности, она заслуживает не меньшего, а намного большего исагогического изучения, чем обыкновенная литература. В самой Библии это в принципе справедливо и для Нового Завета, но из-за того, что в культурном и теологическом отношении Ветхий Завет отстоит от нас гораздо дальше, то a fortiori применимо к нему. Второй случай недопонимания или двусмысленности относится к объёму теологии, рассматриваемой во введении. Проблема эта имеет два противоположных проявления. Академические «введения» стремятся как можно больше абстрагироваться от теологических вопросов и насаждают «культ объективности». В какой-то степени это неудивительно, так как «историко-критический метод» сформировался благодаря переносу основного круга исследования из церкви в мирские университеты (и в другой форме продолжает прекрасно существовать в условиях распространения факультетов «религии» в наших существующих на налоги школах). Потому эта высокая критика сама должна подвергнуться суровейшей критике именно за отсутствие связи с церковью и пастором. Введения и комментарии выясняют досконально вопросы фона, датировки, авторства, развития и т.п. Но как только ожидаешь, что вот-вот начнется самое главное — значение и теология — тема быстро меняется, как будто ничего такого нет и в помине.
Однако церковь — пасторы и студенты-теологи — обычно проявляют другую крайность этого недопонимания, стремясь отделить экзегетику, гомилетику и теологию от узких исагогических вопросов. В таком виде это не очень-то годится для проповеди, а мы так заняты! Такова старая шутка, которой развлекается большинство пасторов на протяжении исагогических курсов в семинарии, стараясь как можно скорее забыть об этом предмете после её окончания. Как и большинство острот, эта явно не содержит ни грамма истины, иначе никто бы не стал смеяться.
Можно только подчеркнуть, что практическое пренебрежение исагогикой является в принципе аллегорическим, особенно если учесть, что герменевтика была отвергнута Реформацией. На практике это часто мало отличается от неоортодоксального принципа разделения истины научной и истины религиозной, веры и факта, истории и теологии. По аналогии с христологией он может быть назван «докетическим» или, в лучшем случае, «несторианским». Называйте, как хотите, но на практике это часто приводит к странному союзу между консерваторами и теми, чью теоретическую теологию они отметают с порога.
В то же время, если исагогике следует оставаться исагогикой, и если её значение хотя бы в малой степени столь важно, как мы только что подчёркивали, то не должно быть никаких вопросов относительно того, на чем должна акцентироваться такая работа, особенно во «внешних» — исторических и литературных — вопросах. При всей их важности не следует забывать, однако, что они являются лишь средствами для достижения теологических целей.
Пользуясь различием между немецкими терминами, наша попытка будет по своей природе больше напоминать Einführung, чем Einleitung. Оба слова переводятся практически одинаково — «введение». Однако первое подразумевает нечто большее, чем просто изыскания относительно датировки, авторства и т.д. Оно указывает на некоторую попытку выяснить теологическую глубину и направленность содержания. Таким образом, эта попытка имеет ощутимую тенденцию не только в сторону экзегетики, но также и «библейской теологии».
В данной работе избрано именно это направление, — в убеждённости, что в нём и заключено конечное единство её целей, соединённых, как в браке, Богом, и человеку не дано разъединить их. Мы также надеемся, что данный выбор сослужит большую службу нашим предполагаемым читателям. Мы смотрим на это не как профессионалы-специалисты по Ветхому Завету, может быть даже не как теологи-профессионалы (в узком смысле этого слова), а как те, кто уже имеет некоторую подготовку в обеих областях, и как те, кто не может позволить им оставаться незатронутыми или без внимания со стороны добросовестных пасторов и учителей. Мы не хотели разжевывать очевидное и, вместе с тем, надеемся, что не приняли многое как само собой разумеющееся.
Предпосылки (Герменевтика)
Если мы включаем в рассмотрение теологию, нам следует задаться вопросом о теологической точке зрения или о предпосылках. Именно потому, что исагогика, как и другие исторические аспекты, неотделима от теологии, одна и та же точка зрения относится и к той, и к другой. Если какая-то специальная или светская методика изучения истории может оказаться полезной и не противоречащей теологической точке зрения, то она будет привлечена. Основополагающим вопросом, однако, является историческая теология, или если совсем углубиться в основы, то, какой метод (предпосылки, герменевтика) является определяющим в этой теологии. К счастью, практически никто больше не отстаивает возможность абсолютной объективности или отсутствия предпосылок. Это не означает, конечно, что кто-то склоняется к полному произволу или субъективности. Это, однако, значит, что чем ближе мы подходим к основным вопросам, тем более наша основополагающая ориентация неминуемо будет определять результаты.
Здесь не место для изложения или защиты нашей основной герменевтической позиции. Если нужно дать какое-то название, то её, вероятно, можно было бы назвать «конфессиональной лютеранской». Из-за его общеупотребительности мы будем в большинстве случаев заменять этот термин словами «консервативная» или «евангелическая», являющимися почти синонимами, хотя они не столь точны. Достаточно сказать, что подобные наименования подразумевают такие положения, как: «Писание толкует само себя», «Библия есть Слово Божье» и «канонические книги являются словесно богодухновенными и безошибочными».
Поскольку «историко-критическим методом» называют подход, противоречащий этим исповеданиям, то он неизбежно исключается. Это не означает, однако, что исключается что-либо «историческое», или «критическое», если определять эти термины в том виде, в котором они соответствуют исходному положению. В лютеранских кругах словосочетание «историко-грамматический» настойчиво утверждается в качестве альтернативы. Причина замены «грамматического» на «исторический» заключается в том, что «историческое» должно определяться и оцениваться «грамматикой» богодухновенного текста и никак иначе, то есть не с критической точки зрения человеческого разума и философии.
Давайте подчеркнём, что данная работа представляет единственную «конфессиональную» или «евангелическую» точку зрения. До определенной степени консерваторы нередко будут расходиться друг с другом в частностях, как и любые другие люди, и поэтому не стоит притворяться, будто этого нет.
Также термин «конфессиональный» не является полным синонимом слову «традиционный», хотя то, что этим термином выражается, определённо, имеет гораздо больше общего с традицией, чем либеральные критические точки зрения. На некоторые различия и указывает включение слова «исторический» в термин «историко-грамматический». Реформация стремилась говорить только о «грамматическом» смысле (особенно в противовес аллегории). Совершенно неизвестный ранее, современный “исторический” акцент является в большой степени наследием философии просветителей XVIII века. Но не только самые консервативные люди остались незатронутыми его влиянием. Никто не станет отрицать, что в определённых пределах акцентирование истории внесло — и, возможно, будет продолжать вносить — неоценимый вклад в исследование Библии. В конце концов остаётся лишь один вопрос — судит ли Библия «историю» или «история» (или чьё-то восприятие и философия) судит Писания.
Несмотря на общее согласие с традиционными подходами, тем не менее, каждый прекрасно осознаёт, что в течение последних одного-двух столетий традиционная конфессиональная позиция в церкви и в научном мире была отодвинута куда-то в угол, как точка зрения меньшинства. Сможет ли теперешний евангелический ренессанс изменить положение или нет, это вопрос будущего. В лучшем случае, резкого революционного поворота не ожидается.
Причины этого многочисленны, сложны и едва ли могут быть здесь детально разобраны. Они, однако, имеют как внутренний, так и внешний характер, соответствующий различной природе либеральной и консервативной концепций христианства, а также их соответствующему отношению к господствующей интеллектуальной культуре. Прежде всего, евангельское христианство стремится затратить большую долю своих усилий на проповедь и поощрение личного благочестия. Задача эта, однако, не менее «интеллектуальна» — напротив, по причине самого своего акцента на разумности веры и необходимости согласия разума с тем, что раскрывается в проповеди, теория евангельского христианства на самом деле даже более ориентирована на интеллект, чем теория либерализма.
Такое понимание природы откровения и веры не было популярно среди философов почти двух последних столетий (особенно со времён трудов Иммануила Канта). Либеральному сознанию кажется оскорбительным для нашей культуры исходить из того, что вера раз и навсегда была ниспослана святым. Отсюда и стремление включить в само понятие веры идею постоянного «поиска истины».
(Иногда правы те, кто жалуется, что консерваторы даже не желают серьёзно рассматривать аргументы своих оппонентов. Но в ещё большей степени истинно и обратное. Критики часто считают Моисеево авторство Пятикнижия и другие традиционные постулаты столь устаревшими и отжившими, что даже сама возможность их истинности не рассматривается всерьёз, невзирая на любое количество аргументов, которые можно привести в их защиту.)
Либеральный учёный, таким образом, ориентирован на изыскания, в которых консерватор не может участвовать (по крайней мере, в их специфической теологической части). Для консерватора это часто выглядит, как конвейер с мишенями в тире. Неважно, сколько из них ты поразил, — постоянно выскакивает бесконечное количество новых. Если «откровение» рассматривается с позиции «столкновения» постоянно меняющегося понимания «Слова Божьего» и постоянно меняющихся субъективных мнений толкователя, результатом неизбежно будет некий плюрализм в квадрате или, скорее, плюрализм, возрастающий в геометрической прогрессии.
Именно в таком свете и следует рассматривать обвинение в «негативизме», часто выдвигаемое против консервативных трудов (и которого наверняка не избежит и данная книга). Критически настроенные исследователи Библии тоже часто не соглашаются со всеми другими, но, поскольку такие разногласия более расплывчаты и лишены общего знаменателя, присущего консерваторам, то они и привлекают меньше внимания. Никто не станет отрицать, что чистый «негативизм» вполне может иметь место, но исходная посылка данной конфессии о том, что откровение также носит характер утверждения [propositional], а также что только религиозная истина по своей природе объективна, неизбежно приводит к выводу, что как антитезис, так и тезис следует должным образом проанализировать. В этом следует брать пример не только с церковной символической литературы , но, как данное исследование напомнит нам ещё не раз, и практически с любой части самих Писаний.
В работе такого рода часто следует обобщать положения «критической» теории. Однако само изобилие отдельных критических позиций делает такое обобщение одновременно и неизбежным, и довольно рискованным. Неважно, какую критическую позицию вы цитируете — кто-то может заявить, что это неприменимо к нему или его коллегам, и, возможно, он будет прав. По этой причине вряд ли найдётся консервативный аргумент против типичных критических позиций, который не был бы продублирован где-нибудь в самой критике. Всё это могло бы поставить в тупик, если бы касалось основополагающих и всеобъемлющих теологических и герменевтических расхождений. Это настоящие расхождения, вопросы, лежащие в основе всех вопросов, вне зависимости от степени поверхностного согласия или несогласия.
Поэтому в данной книге мы в основном применяли метод своего рода беглого комментария по самым основным её положениям, подчёркивая исагогические вопросы при изложении и опровержении типичных положений критики, и пытались определить альтернативную консервативную позицию. Мы не стремились до мельчайших деталей разжевывать все за и против. В других работах это сделано великолепно. Со стороны евангелистов лучшими, вероятно, можно считать труды Арчера, Харрисона и Янга, а критическую точку зрения, видимо, представительнее всех выражают Эйсфелдт, Форер и Соггин . Дальнейшая дискуссия — это часто сфера экзегетики и комментариев. Правда, очень часто всё в конце концов сводится к ясному и простому вопросу — убеждению в том, что откровение носит характер утверждения, и в словесной богодухновенности. Короче говоря, консервативный ответ на самонадеянность и диктаторские замашки критики нередко очень прост: «Это не обязательно так!»
Типология
Ещё несколько слов следует сказать об одном большом теологическом акценте этой книги. Мы попытаемся вкратце изложить его под заголовком «типология». Кто-то легко может придраться к этому термину. Поскольку он часто имеет различный смысл для разных людей, позвольте бегло изложить, что мы имеем в виду.
Конечно, как таковая, «типология» означает попросту классификацию, или организацию в зависимости от типов и является общей частью многих работ. В контексте теологии или библейских исследований это слово относится к одному методу описания единства двух Заветов. Уже стало обычным вести разговор о более раннем «типе» (прототипе, архетипе, модели, аналогии) и о последующем «антитипе» (прообразе). Как слово, так и метод можно найти и в самой Библии, но последующая экзегеза и теология часто продвигают процесс значительно дальше.
Мы обычно говорим о трёх разновидностях типов людей, событий и установлений. Например, прообразом Христа и его предвосхищением были Моисей, Исход и скиния. И наоборот, Он является их «антитипом», исполнением (повторением и завершением, используя знаменитые категории Иринея).
Можно провести также дополнительное разделение между «вертикальной» и «горизонтальной» типологией. Основное различие между самым древним (и более современным) язычеством и библейской теологией (так же, как между наследницей первого, платоновской философией, и её дочерью — аллегорией и типологией) заключается в том, что первое было ориентировано по вертикали (спасение из истории), тогда как Библия в основном ориентирована в будущее (спасение, воплощаемое во всей истории [salvation incarnationally through history]). Важно подчеркнуть, что вся ныне действующая типология одновременно эсхатологична и христологична.
Тем не менее, различие можно преодолеть, что обычно и делает либерализм. Это больше вопрос акцентирования, чем взаимоисключений. Так, скиния/храм на земле представляет собой также и небесный храм, его «отражение» или миниатюрную копию. Священная война библейской истории велась как на земле, так и на небе, часто одновременно. Бог нисходит для общения с человеком, как это Xристос свершил, направляя к кульминации в последние времена. Лишь в эсхатологическом плане, в конце наших грешных времен, оба типа — вертикальный и горизонтальный — найдут своё полное исполнение или завершение в «новом небе и новой земле, на которых обитает правда» (2 Пет. 3:13).
Нападки на типологию по разным поводам нередки. Иногда её путают с аллегорией, считая, что обе имеют дело с некоей искусственностью, фантастичностью смысла, не заложенной в исходном авторском замысле. Такое обвинение часто исходит от либералов определённого сорта (позитивистов, сторонников историзма), которые уверены, что смысл текста полностью ограничен исходными обстоятельствами и аудиторией. Консерваторы также иногда выдвигают такое обвинение, но с меньшим постоянством. Типология может выродиться в нечто вроде игры-состязания поверхностных аналогий между Заветами, немногим отличающихся от аллегории.
Может показаться, что консерваторам более выгодно подтасовывать типологию с другой стороны. Они могут по праву настаивать, что в противоположность аллегории типологические аналогии должны существовать в действительности и корениться в реальной, подлинной истории. Но вопрос на этом не кончается. Типология, как мы её понимаем, подразумевает намного больше, чем простую аналогию, соответствие или символ. У лютеран особенно не должно быть трудностей с употреблением данного слова, «священного» в этой связи. Внешняя история (или её элементы) должны быть достаточно реальны, но «в них, с ними и под ними» заключается конечный смысл. В этом состоит неотъемлемая внутренняя связь между типом и антитипом.
Иногда типологию искусственно противопоставляют соотношению «пророчество-исполнение». Давайте ясно скажем, что никаких таких скрытых смыслов не существует. Смысл, заложенный в исполнении, «истолковывает» подлинное пророчество не больше, чем подлинный антитип находит искусственных параллелей в каком-нибудь предшественнике. Фактически, мы можем возразить, что типология и пророчество-исполнение являются двумя сторонами одной монеты, двумя способами выражения одного и того же. Поэтому мы предлагаем и защищаем следующее отношение — пророчество-исполнение соотносится с типом-антитипом так же, как Слово с Таинством. Ни одна часть этого отношения не полна без своей пары. Пророчество и проповедь могут быть лишь словами о словах, великих идеях и идеалах, если их не сопровождает «видимое Слово». Аналогичным образом просто история или элементы таинства безгласны без объяснения и применения богодухновенного слова.
Можно сказать, что история Ветхого Завета действительно является нашей историей через Христа. Она тоже была завершена «сошедшего с небес ради нас, людей, и нашего ради спасения», и мы были крещены во имя этого тоже. Поскольку Христос — это «Израиль в лице одного», и так как внутренняя история Израиля полностью повторилась и завершилась в Нём, «новый Израиль», церковь, выражает свою подлинность и свою миссию в обетовании, данном старому Израилю. Разница между Заветами в конечном счёте совсем не теологическая, она по преимуществу заключается только в том, что первый Израиль был одновременно «церковью» и государством, тогда как во времена антитипа, или исполнения, политические (и связанные с ними обрядовые) подпорки отпали.
Вот в чём реальная причина акцента на «типологии» в этом вопросе. (Мы делаем упор на неё, а не на пророчество, ибо наша тема более узко-историческая, а типология сосредоточена на реализации событий, персонажей и установлений, из которых состоит история.) Если «введение» не вводит во что-то вроде этого, то мы понапрасну теряем время. Если мы в конце концов не увидим в истории Израиля историю нашего искупления, или не сможем услышать Слово Божье, сказанное нам со всеми нюансами и оборотами Ветхого Завета, так же, как мы слышали всё это в Новом, то мы рискуем сократить наш канон на целый Завет. Именно потому что таково часто бывает фактическое положение дел, нередко даже в теоретически самых консервативных кругах, нужны поистине гаргантюанские усилия, чтобы противодействовать этому. Если мы будем вносить любой, даже самый малый вклад в это дело, наши попытки произвести на свет ещё одно «введение» не окажутся бесполезными.
Поскольку ощущение тождественности с народом Божьим в Ветхом Завете играет функциональную роль, можно (и часто даже должно) не обращать почти никакого внимания на типы и антитипы. Кроме случаев, оговоренных в самой Библии, мы можем сказать, что все они лишь иллюстрируют единство под господством Духа, что в конце концов проявляется в человеческих словах, несмотря на различные формулировки.
Название книги «Слово становится плотью» было выбрано, чтобы выразить то глубокое, органичное единство между Заветами через Слово и Таинство — в нас. Logos incarnandus Ветхого Завета, предсущий Христа в Его многочисленных проявлениях — то же, что и Он, ставший плотью от нашей плоти в Вифлееме. С функциональной точки зрения именно это соответствие для нас сейчас более важно. Поскольку исполнение очевидно, мы должны наполнить и наполним Ветхий Завет всей полнотой Христа, а Его Дух будет освещать древние слова и наполнять их силой для нас со всем могуществом и красотой Воплощённого Слова (Лук. 24:27).
Проповеди из архива фонда Господне Причастие в богословии Мартина Хемница Слово становится плотью
На портале лютеранского богословского журнала 
Оглавление блога 
.